Клобук совета теней со знаком духа

Клобук Совета Теней - Предмет - World of Warcraft

клобук совета теней со знаком духа

Невеста Параклита, Духа Святаго, избрала инокиню, обвила его своими волосами в знак того, что она отрекается от себя и всю . Некоторые из вельмож дали совет отпустить Раждена во . На пути к Богу стоят как безобразные призраки, как черные тени, человеческие страсти и грехи. Клобук Совета Теней Становится персональным при надевании Голова Ткань со знаком духа (шанс %) +i к духу с печатью выносли (шанс %). Кинжал духа стихий. Кинжал. % (4/) Клобук Совета Теней. Ткань. % (5/) . Горное дело. % (32/6). Знак Саргераса.

Диспут прошел спокойно и закончился благополучно, если не считать того факта, что у диссертанта от пережитых волнений и усталости ко времени защиты не хватало сил даже на эмоции: Возражений серьезных и интересных почти не. Только всех удивила невозмутимость и полное спокойствие диспутанта. Указом Святейшего Синода от 16 января года Владимир Троицкий был утвержден в степени магистра богословия и в должности доцента Московской духовной академии [60].

Троицкому была присуждена премия митрополита Московского Макария размером в рублей [61]. Основываясь на неверной датировке некоторых копий писем В. Троицкого архимандрита Иларионаотец Дамаскин Орловский делает ошибочный вывод о том, что после защиты диссертации Владимир Алексеевич побывал в Житомире, где активно общался с епископом Прокопием Титовым и архиепископом Антонием Храповицким [62].

Протодиакон Сергий Голубцов, отталкиваясь от этой исторической неточности, делает следующее предположение: Но, во-первых, видится неверным представлять Владимира Троицкого робким юношей, подпавшим под влияние сильных личностей, поскольку известна самостоятельность его мышления, отмеченная, в частности, рецензентами его научных работ. Троицкий, конечно, был хорошо знаком с высокопреосвященным Антонием и, без сомнения, прислушивался к мнению известного иерарха.

К примеру, последний общался с молодым преподавателем Священного Писания Нового Завета во время своего посещения МДА в октябре года [64]. В Житомире же он был через год после этой поездки. Это становится понятным из сопоставления содержания двух писем.

Так, в письме к своей двоюродной сестре Лидии Павловне от января года Владимир Алексеевич замечает: Датировка этого письма декабрем года подтверждается упоминанием определения Совета академии о сочинении протоиерея Николая Малиновского, которое определение было принято на заседании Совета 11 декабря года, после отзывов М. Тареева и архимандрита Илариона [67]. Весной года Владимир Троицкий решается принять монашество. Товарищ Владимира Алексеевича инспектор Мариинского епархиального училища священник Г.

Давно уже он любил предаваться иноческим подвигам, давно влекли его к себе святые обители, особенно пустынножительные. Тем не менее, не исключено, что почти до самого пострига Владимир Троицкий окончательно не отвергал для себя возможности семейной жизни. Существует для меня только Лавра и академия, и я существую для академии. Впрочем, такого рода события воспринимаются молодым богословом как некие акциденции, смешные случайности, о которых нельзя вспоминать без иронии.

клобук совета теней со знаком духа

Ко времени пострига он ясно осознавал, что семейная жизнь — не его путь: Выбор монашеского пути стал естественным следствием внутреннего состояния Владимира Алексеевича: В постригаемом не видно и тени сомнения в своем выборе. Научную богословскую деятельность В. Троицкий воспринимал как форму служения Церкви. Своим постригом он явил готовность послужить матери-Церкви на том месте, где это будет более полезно самой Церкви, даже если для этого ему придется отказаться от своего любимого рода деятельности, то есть от науки.

Дальнейшие исторические события показали промыслительное значение этого непростого для него решения молодого богослова. После пострига отец Иларион переживает небывалый прежде духовный подъем, который служит уверением в правильности сделанного выбора: В духовной радости пробыл пять дней в храме… В прошедшие дни моего монашества я переживал преимущественно чувство радости и душевного мира… Да, дела прежние, но чувствуется значительная перемена в себе.

Хочется верить, что это действие особой благодати, даруемой монаху… А стоит только сознаться: Я избрал ту, которая мне казалась, а теперь и оказалась наиболее подходящей. Не жалейте, а сорадуйтесь, потому что я теперь радуюсь. А что значит Иларион? Утром отслужишь обедню, приобщишься — так это на душе хорошо.

Дома ждет дело, но дела все мои интересные, а не житейские заботы… Слава Богу! Дожил до мира и покоя. Бесу и то доступу мало. Прямо чувствуешь, что после службы он боится близко подойти — обжигается.

Впрочем, благодатно-радостное состояние монаха и иеродиакона Илариона продолжалось не более двух месяцев, а именно до 30 мая, когда стало известно о его назначении на должность инспектора МДА с возведением в сан архимандрита.

Настроение его теперь выглядит разительным контрастом недавней мирной радости и близко к унынию: Настроение подавленное… Летом, по крайней мере июль весь, придется сидеть в академии: Впрочем, отец Иларион мужественно переносит крушение своих надежд и планов, главнейшие из которых, без сомненья, были связаны с его научной деятельностью.

Это новое нелегкое и нежеланное для него церковное послушание он принимает с достойным подражания смирением: Личной жизни у него нет —. Куда поставят — берись и работай. Три года уж каникул у меня не было, на нынешние было рассчитывал, но вышло не по-моему.

Слава Богу за всё! С этого времени начинается в жизни отца Илариона пятилетний период его инспекторства в МДА, период, насыщенный разнообразными событиями, оставляющими инспектору немного возможностей для научных занятий.

Подготовка и чтение лекций, рецензирование учебных и научных сочинений, участие в богослужении, участие в заседаниях Совета академии, в различных академических актах и мероприятиях, публикация статей в церковных журналах — вот неполный перечень действий и событий, наполняющих жизнь архимандрита Илариона. В году отец Иларион читал лекцию возможно — не одну в общине великой княгини Елизаветы Федоровны [83].

Время от времени он служит в московских храмах [84]. Еще во времена студенчества и магистратуры отец Иларион заведовал издательским отделом Пастырско-просветительского братства при МДА, занимался изданием и распространением листков духовно-нравственного содержания для народа, участвовал в студенческой опеке школы-приюта для детей. В году он участвует в составлении и издании 24 полемических листков против унии.

Много времени, сил и внимания требовала от инспектора МДА забота о духовно-нравственном состоянии учащихся, которое нередко оставляло желать лучшего: Случались и совершенно внеплановые нагрузки. Поручение это требовало специальных знаний, на приобретение которых архимандрит Иларион потратил немало времени. И хотя позже оно было отменено, академические дела отца инспектора пришли в запустенье: Ведь до июня чуть больше месяца, а остается прочитать 44 семестровых сочинения прочитал на этой неделе восемь!

Для того чтобы хоть как-то справляться с делами, приходится сокращать сон: Неудивительно, что уже в первые месяцы такой напряженной жизни архимандрит Иларион, несмотря на природное здоровье, начинает испытывать переутомление: Весной года в письме к двоюродной сестре он признается: Важно отметить, что бодрость духа, всегда присущая отцу Илариону, не оставляет его и в этих сложных обстоятельствах: Всё приемлю с радостию.

В письмах его можно найти лишь скорбь о недостатке в его жизни собственно монашеского делания: Хорошая вещь монашество, но оно прошло мимо меня почти мельком. К этому примешивается печаль об отдалении от научной работы: Согласно этой версии, оба раза через некоторое время поручение отменялось. Такое в течение года почти тождественное повторение факта, имеющего характерные особенности, не может не вызвать подозрения, которые увеличиваются через ознакомление с обстоятельствами жизни Троицкого весной года.

Нам известно, что в марте года В. Троицкий готовится к постригу, и указанное поручение Синода в этом случае явно выглядело бы неуместным. После пострига отец Иларион в течение двух месяцев пишет своим родным о благостном состоянии, не омраченном никакими неприятностями. Явным диссонансом к этим фактам звучит письмо отца Илариона Лидии Павловне Архангельской, датированное апрелем года, в котором пишущий замечает: Сомнения эти достаточно легко разрешаются внимательным ознакомлением с содержанием означенного письма.

Оказывается, что письмо это состоит, собственно, из двух писем с разницей во времени около года. Датировка этих объединенных в одно писем устанавливается по описываемым в них событиям с точностью до нескольких дней. Время написания первого письма определяется следующими указаниями. В нем названо число отъезда автора письма из Херсона от Архангельских — 31 декабря и описываются события, происшедшие с отправителем за две недели после разлуки с адресатом то есть с Лидией Павловной.

Кроме того, автор письма упоминает о своей магистерской: Как уже отмечалось выше, Владимир Троицкий был утвержден в степени магистра богословия указом Святейшего Синода от 16 января года [99]. Таким образом, время написания первого письма с уверенностью можно определить как период от 13 до 16 января года плюс-минус один-два дня. Что же касается второй части составного письма, датированного в копиях апрелем года, то время его написания определяется не менее.

Во-первых, письмо написано в последние числа апреля: Этим упоминанием точно определяется год второго письма, поскольку магистерские диспуты священника Павла Флоренского и. Отмеченные особенности позволяют с уверенностью датировать вторую часть составного письма концом апреля года. Таким образом, письмо, ошибочно датированное апрелем года, состоит из двух писем. Первое без окончания написано. Троицким в середине января года, а второе без начала написано инспектором академии архимандритом Иларионом в конце апреля года.

Предложенное сравнение позволяет утверждать, что поручение увещания афонских монахов дано было Святейшим Синодом архимандриту Илариону Троицкому единожды в марте года, о чем и упоминается в письме отца Илариона, написанном в марте года: Дело это вообще грязноватое, крайне ответственное, к моему образу довольно-таки позапачканному мало подходящее, требующее немалой книжной подготовки, которой я не имею вовсе, а времени и мало остается, и главное — без того не знаю, как справиться с академическими делами.

Поручение это было снято в апреле того же года, о чем мы узнаем из письма конца апреля года, ошибочно датированного апрелем года.

Это не значит, что архимандрит Иларион не был в дружбе с другими иерархами, окончившими жизнь мученическим подвигом. Он дружил, к примеру, с епископом Прокопием Титовымепископом Иувиналием Масловскимархиепископом Петром Зверевым и многими другими будущими священномучениками.

Но на примере дружбы с тремя вышеназванными иерархами хотелось бы показать два ценных душевных качества отца Илариона, редко встречающихся в одном человеке. С одной стороны, это открытость и дружелюбие в отношениях практически со всеми людьми. С другой — самостоятельность мышления, независимость и твердость в отстаивании собственной позиции.

С митрополитом Антонием архимандрит Иларион познакомился еще в бытность свою Владимиром Троицким и с тех пор поддерживал с владыкой Антонием теплые, дружеские отношения. Вероятно, высокопреосвященный Антоний в какой-то степени повлиял на решение В. Последний так вспоминал о своей беседе с архиепископом Антонием Волынским на праздник Покрова года: Тем не менее, дружба и взаимоуважение обоих иерархов вполне уживались в них с самостоятельностью богословской мысли.

Что же касается научной ценности богословских рассуждений митрополита Антония, то архиепископ Иларион высказывался о ней критически. Не менее добрые отношения сложились у инспектора академии с ректором МДА епископом Феодором Поздеевским: Феодор относится ко мне очень хорошо.

Не ругает, даже когда следует. Отношения наши чрезвычайно просты: К примеру, среди инспекторов семинарий числилось 7 монахов, 7 священников и 45 светских лиц [].

Без сомнения, такого рода заявления инспектора МДА приветствовались ректором академии епископом Феодором. Тем не менее, в защите монашества архимандрит Иларион сохраняет умеренную позицию, в отличие от архиепископа Антония и епископа Феодора. Для него монашество и семейная жизнь — лишь различные формы жизни, призванные вести людей по пути спасения через исполнение Христовых заповедей см.

Троицкого, который поддерживал эти отношения и позже. Но это не помешало архиепископу Илариону Троицкому в году вести борьбу с обновленческим расколом, активным деятелем которого в то время стал архиепископ Евдоким Мещерский. Летом года мыслями и чувствами архимандрита Илариона овладевает начавшаяся война: Первое время ужасно много газет читал.

Чуть ни целыми днями. Теперь тема войны звучит в его проповедях, речах напр.: Само академическое служение он представляет как участие в военных действиях на идеологическом фронте и переход с этого фронта в действующую армию воспринимает хотя и не как дезертирство, но, по крайней мере, как понижение уровня борьбы против общего врага. Когда в марте года. Эта борьба есть прямая обязанность г. История подтвердила правоту архимандрита Илариона и в частном, и государственном масштабе.

Попов, — печальная действительность — на стороне протестовавших: Значительная часть двух лет военной службы А. И Россия потерпела поражение не на русско-германском фронте, а внутри страны, и поражение это имело своим источником пагубное изменение народной идеологии, потерю нравственных ориентиров, что явилось, в свою очередь, следствием массового отступления от Церкви.

Необходимости пребывания в Церкви, возвращения к ней отпавших через неверие, безнравственность или увлечение в инославие и сектантство была посвящена богословская, преподавательская и проповедническая деятельность архимандрита Илариона в академический период его жизни. После 1 мая года, когда стараниями обер-прокурора Синода В.

Антонин (Грановский) — Википедия

Львова епископ Феодор Поздеевский был освобожден от должности ректора МДА []архимандриту Илариону пришлось взять на себя временное исполнение обязанностей ректора МДА.

Архимандрит Иларион, освобожденный теперь от ректорских обязанностей, подает прошение об увольнении, поскольку должность инспектора упразднена, а введенная вместо нее должность помощника ректора стала выборной []. Конечно же, основная деятельность архимандрита Илариона Троицкого в году связана с его участием в Поместном Соборе и с подготовкой к нему, а главной задачей этой деятельности являлись выборы патриарха. Вопрос о выборах патриарха вызывал в то время достаточно активное противодействие, в основном со стороны духовенства и мирян, примкнувших впоследствии к обновленческому расколу.

Архимандрит Иларион Троицкий был избран в члены Собора от Московской духовной академии вместе с профессорами И. Поповым и протоиереем Д. До этого архимандрит Иларион был избран заместителем делегата проф.

Попова от МДА в Предсоборный Совет, но не смог принять участие в его работе по причине занятости организацией монашеских съездов []. Архимандрит Иларион, может быть, не самый активный, но постоянный и деятельный участник Собора.

Мы находим его участвующим в организационной работе Собора. Он наблюдает за голосованием []участвует в подсчете голосов []зачитывает проект обращения патриарха и Собора к Совету народных депутатов []. Выступления отца Илариона вызывают живой отклик членов Собора и отличаются емкостью, конкретностью, церковностью отстаиваемой позиции.

Круг вопросов, в обсуждении которых принимает участие архимандрит Иларион, ограничен сферой его интересов. Это темы церковного управления и церковной жизни, связанные с вопросами о единстве и о границах Церкви.

Кроме того, он участвует в полемике по вопросам духовной школы и отношений с новой властью. При этом отец Иларион осознает, что такого рода декларация не повлияет на отношение советских властей к Русской Церкви и ее собственности: Как помощник ректора МДА, архимандрит Иларион не мог быть равнодушен к вопросам духовного образования, поднимаемым на Соборе. После доклада отдела о монастырях и монашествующих отец Иларион предлагает поправку, узаконивающую, чтобы ученый инок оставался на академической службе в течение 20 лет.

Поправка вызвала сочувствие некоторых членов Собора, в частности епископа Анатолия Чистопольского и проф. Попова, но была отклонена []. Отклонена также предложенная архимандритом Иларионом поправка о недопустимости выборов в епископский сан сразу из мирян [].

Не согласен отец Иларион и с возведением в закон принципа выборности при замещении настоятелей монастырей: Но, вероятно, веяния времени не позволили Собору принять его доводы []. Больший успех у членов Собора имели рассуждения архимандрита Илариона о недопустимости создания внутри Русской Церкви параллельной единоверческой иерархии, таящей в себе возможность нового раскола []. В постановлении Собора был принят компромиссный вариант, согласно которому допускалось избрание викарного единоверческого епископа [].

Архимандрит Иларион принимает участие и в обсуждении вопроса автономии Украинской Церкви, отстаивая согласный с канонами принцип соответствия церковного и государственного административного деления []. Обсуждение на Соборе поводов к расторжению брака естественным образом вылилось в богословский диспут о границах Церкви.

Четыре раза парились в бане, несколько раз ходили в тайгу к бурильным станам, собирали чернику, снимали бурундуков, ловили хариусов, стреляли из пистолета в консервную банку, рассказали все байки. И когда стало уже невмочь, заикнулись о лодке, на приколе стоявшей в заводи Абакана.

Мы с Николаем Устиновичем смущенно ретировались. Шесть человек и килограммов груза: На корме у мотора сел Васька Денисов, бурильщик, ловкий, бывалый парень, yо пока еще лишь кандидат в то считанное число молодцов, уверенно проходящих весь Абакан. У страха глаза большие, и, возможно, опасность была не так велика, как кажется новичкам.

Но, ей ей, небо не раз виделось нам с овчинку в прямом и образном смысле. В тесном таежном каньоне Абакан несется, дробясь на протоки, создавая завалы из смытых деревьев, вскипая на каменных шиверах. Наша лодка для этой реки была деревянной игрушкой, которую можно швырнуть на скалы, опрокинуть на быстрине, затянуть под завалы из бревен.

Вода в реке не текла — летела! Временами падение потока было настолько крутым, что казалось: В такие минуты мы все молчали, вспоминая родных и близких. Но хвала кормчему — ничего не случилось! Васька нигде не дал маху, знал, в какой из проток и в какую секунду свернуть, где скорость держать на пределе, где сбавить, где вовсе идти на шестах; знал поименно скрытые под водой валуны, на которых летели щепы от многих лодок… Как транспортный путь верховье реки Абакан опасно и ненадежно.

Но кто однажды этой дорогой в верховьях прошел, тот будет иметь особую точку отсчета в понимании дикой, нетронутой красоты, которой люди коснулись пока лишь глазом. Половину пути мы плыли при солнце. Обступавшие реку горы источали запах июльской хвои, скалистый, сиреневый берег пестрел цветами, небо было пронзительно синим. Повороты реки то прятали, то открывали глазам череду таинственных сопок, и в любую минуту река могла подарить нам таежную тайну — на каменистую косу мог выйти медведь, марал, лось, мог пролететь над водой глухарь… Все переменчиво в жизни.

Больше недели мы кляли погоду, не пускавшую к нам вертолет. Теперь же мы благодарны были ненастью, толкнувшему нас в объятия Абакана. Два дня с ночевкой в таежном зимовье заняло путешествие. Но оно показалось нам более долгим.

Двести пятьдесят километров — и ни единого человеческого жилья! Когда мы с воды увидели первый дым над трубой, то все заорали как по команде: Таким было наше возвращение из тайги после свидания с Лыковыми. Небольшую повесть о встрече с людьми необычайной судьбы я начал с конца, чтобы можно было почувствовать и представить, как далеко от людей они удалились и почему лишь случайно их обнаружили.

Он действительно был столицей этого края. У пристани на приколе стояло несколько сотен лодок, подобных той, на которой мы прибыли из тайги. На них возят тут сено, дрова, грибы, ягоды, кедровые орехи, уплывают охотиться и рыбачить.

На берегу у пристани плотники строили новые лодки. Старушки выходили сюда посидеть на скамейках, тут вечером прогуливались парочки, сновали у лодок мальчишки, парни опробовали и чинили моторы или вот так же, как мы, вернувшись с реки, рассказывали, кто что видел, в какую переделку попал.

Прямо к пристани выходили палисадники и огороды уютных добротных сибирских построек. Зрели яблоки возле домов. Огороды источали запах нагретого солнцем укропа, подсолнухов.

Шел от домов смоляной аромат аккуратно уложенных дров. Была суббота, и подле каждого дома курилась банька. Афиши извещали о предстоящем приезде известного киноартиста. А на щите объявлений мы без всякого удивления прочитали листок: Тут живут горняки, лесорубы, геологи и охотники. Все они преданно любят уютную, живописную Абазу. Таков село городок у края тайги. Мы тут искали кого нибудь из тех смельчаков, кто ходил к верховью реки: Застали дома мы охотника Юрия Моганакова. И просидели с ним целый вечер.

Много всего растет, много чего бегает, — сказал охотник, — Но все же это тайга. В горах снег выпадает уже в сентябре и лежит до самого мая. Может выпасть и лечь на несколько дней в июне. Зимой снег — по пояс, а морозы — под пятьдесят. Еще мы спросили, как смогли Лыковы так далеко подняться по Абакану, если сегодня, имея на лодке два очень сильных мотора, лишь единицы отважатся состязаться с рекой?

Раньше все так ходили, правда, недалеко. Но Карп Лыков, я понял, особой закваски кержак. В десять утра поднялись, а в двенадцать уже искали глазами место посадки. Встреча Два часа летели мы над тайгою, забираясь все выше и выше в небо. К этому принуждала возраставшая высота гор. Пологие и спокойные в окрестностях Абазы, горы постепенно становились суровыми и тревожными.

Залитые солнцем зеленые приветливые долины постепенно стали сужаться и в конце пути превратились в темные обрывистые провалы с серебристыми нитками рек и ручьев. Как стекляшки на солнце, сверкнула в темном провале река, и пошел над ней вертолет, вниз, вниз… Опустились на гальку возле поселка геологов.

До лыковского жилища, мы знали, отсюда пятнадцать километров вверх по реке и потом в гору. Но нужен был проводник. С ним был у нас уговор по радио до отлета из Абазы. И мы опять в воздухе, несемся над Абаканом, повторяя в узком ущелье изгибы реки. Сесть у хижины Лыковых невозможно.

Она стоит на склоне горы. И нет, кроме их огорода, ни единой плешнины в тайге. Есть, однако, где то вблизи верховое болотце, на которое сесть нельзя, но можно низко зависнуть.

Осторожные летчики делают круг за кругом, примеряясь к полянке, на которой в траве опасно сверкает водица. Во время этих заходов мы видим внизу тот самый обнаруженный с воздуха огород.

Поперек склона — линейки борозд картошки, еще какая то зелень. И рядом — почерневшая хижина. На втором заходе у хижины увидели две фигурки — мужчину и женщину. Заслонившись руками от солнца, наблюдают за вертолетом. Появление этой машины означает для них появление людей. Зависли мы над болотцем, покидали в траву поклажу, спрыгнули сами на подушки сырого мха. Через минуту, не замочив в болоте колес, вертолет упруго поднялся и сразу же скрылся за лесистым плечом горы.

Тишина… Оглушительная тишина, хорошо знакомая всем, кто вот так, в полминуты, подобно десантникам, покидал вертолет. И тут на болоте Ерофей подтвердил печальную новость, о которой уже слышали в Абазе: Трое — Дмитрий, Савин и Наталья — скоропостижно, почти один за другим скончались в минувшую осень.

Теперь видели сами — двое… Обсуждая с нами причины неожиданной смерти, проводник оплошно взял с болотца неверное направление, и мы два часа блуждали в тайге, полагая, что движемся к хижине, а оказалось — шли как раз от. Час ходьбы по тропе, уже известной нам по рассказам геологов, и вот она, цель путешествия, — избушка, по оконце вросшая в землю, черная от времени и дождей, обставленная со всех сторон жердями, по самую крышу заваленная хозяйственным хламом, коробами и туесами из бересты, дровами, долблеными кадками и корытами и еще чем то, не сразу понятным свежему глазу.

В жилом мире эту постройку под большим кедром принял бы за баню. Но это было жилье, простоявшее тут в одиночестве около сорока лет. Картофельные борозды, лесенкой бегущие в гору, темно зеленый островок конопли на картошке и поле ржи размером с площадку для волейбола придавали отвоеванному, наверное, немалым трудом у тайги месту мирный обитаемый вид. Не слышно было ни собачьего лая, ни квохтанья кур, ни других звуков, обычных для человеческого жилья.

Диковатого вида кот, подозрительно изучавший нас с крыши избушки, прыгнул и пулей кинулся в коноплю. Да еще птица овсянка вспорхнула и полетела над пенным ручьем. В избушке что то зашевелилось. Дверь скрипнула, и мы увидели старика, вынырнувшего на солнце.

Он протирал глаза, щурился, проводил пятерней по всклокоченной бороде и наконец воскликнул: Старик явно был встрече рад, но руки никому не подал. Подойдя, он сложил ладони возле груди и поклонился каждому из стоявших. Решили, что пожарный был вертолет. И в печали уснули. Узнал старик и Николая Устиновича, побывавшего тут год. Интересуется вашей жизнью, — сказал Ерофей. Старик настороженно сделал поклон в мою сторону: Даренная кем то войлочная шляпа делала его похожим на пасечника.

Одет в штаны и рубаху фабричной ткани. На ногах валенки, под шляпой черный платок — защита от комаров. Слегка сгорблен, но для своих восьмидесяти лет достаточно тверд и подвижен. Речь внятная, без малейших огрехов, свойственных возрасту. Слегка глуховат, то и дело поправляет платок возле уха и наклоняется к собеседнику. Но взгляд внимательный, цепкий.

В момент, когда обсуждались виды на урожай в огороде, дверь хижины приоткрылась и оттуда мышкой выбежала Агафья, не скрывавшая детской радости от того, что видит людей. Тоже соединенные вместе ладони, поклоны в пояс. Так говорят блаженные люди. И надо было немного привыкнуть, чтобы не сбиться на тон, каким обычно с блаженными говорят. По виду о возрасте этой женщины судить никак невозможно.

Черты лица человека до тридцати лет, но цвет кожи какой то неестественно белый и нездоровый, вызывавший в памяти ростки картошки, долго лежавшей в теплой сырой темноте. Одета Агафья была в мешковатую черного цвета рубаху до пят. На голове черный полотняный платок. Стоявшие перед нами люди были в угольных пятнах, как будто только что чистили трубы. Оказалось, перед нашим приходом они четыре дня непрерывно тушили таежный пожар, подступавший к самому их жилищу.

Старик провел нас по тропке за огород, и мы увидели: Июнь, который год затопляющий Москву дождями, в здешних лесах был сух и жарок. Когда начались грозы, пожары возникли во многих местах. К счастью, не было ветра, возникший пожар подбирался к жилью по земле. А он все ближе и ближе… — сказала Агафья. И вертолет сегодня крутился тоже по его указанию.

Когда улетела, а вы не пришли, опять улеглись. Много сил потеряли, — сказал старик. Наступило время развязать рюкзаки. Подарки — этот древнейший способ показать дружелюбие — были встречены расторопно.

Старик благодарно подставил руки, принимая рабочий костюм, суконную куртку, коробочку с инструментом, сверток свечей. Сказав какое полагается слово и вежливо все оглядев, он обернул каждый дар куском бересты и сунул под навес крыши. Позже мы обнаружили там много изделий нашей швейной и резиновой промышленности и целый склад скобяного товара — всяк сюда приходящий что нибудь приносил.

Агафье мы подарили чулки, материю, швейные принадлежности. Еще большую радость вызвали у нее сшитые опытной женской рукой фартук из ситца, платок и красные варежки. Платок, желая доставить нам удовольствие, Агафья покрыла поверх того, в котором спала и тушила пожар.

И так ходила весь день. То же самое мы услыхали, когда я открыл картонный короб с едой, доставленной из Москвы. Всего понемногу — печенье, хлеб, сухари, изюм, финики, шоколад, масло, консервы, чай, сахар, мед, сгущенное молоко, — все было вежливо остановлено двумя вперед выставленными ладонями. На другой день мы видели, как старик с дочерью по нашей инструкции выжимали лимоны в кружку и с любопытством нюхали корки. Потом и мы получили подарки.

Агафья обошла нас с мешочком, насыпая в карманы кедровые орехи; принесла берестяной короб с картошкой. Расположилось оно в тщательно и, наверное, не тотчас выбранной точке. В стороне от реки и достаточно высоко на горе — усадьба надежно была упрятана от любого случайного. От ветра место уберегалось складками гор и тайгою.

Рядом с жилищем — холодный чистый ручей. Лиственничный, еловый, кедровый и березовый древостой дает людям все, что они были в силах тут взять.

Зверь не пуган никем. Черничники и малинники — рядом, дрова — под боком, кедровые шишки падают прямо на крышу жилья. Вот разве что неудобство для огорода — не слишком пологий склон. Но вон как густо зеленеет картошка. И рожь уже налилась, стручки на горохе припухли… Я вдруг остановился на мысли, что взираю на этот очажок жизни глазами дачника.

Но тут ведь нет электрички! До ближайшего огонька, до человеческого рукопожатия не час пути, а километров непроходимой тайги. И не тридцать дней пребывает тут человек, а уже более тридцати лет! Какими трудами доставались тут хлеб и тепло? Не появлялось ли вдруг желание обрести крылья и полететь, полететь, куда нибудь улететь?. Возле дома я внимательно пригляделся к отслужившему хламу.

Копье с лиственничным древком и самодельным кованым наконечником… Стертый почти до обуха топоришко… Самодельный топор, им разве что сучья обрубишь… Лыжи, подбитые камусом… Мотыги… Детали ткацкого стана… Веретенце с каменным пряслицем… Сейчас все это свалено без надобности. Коноплю посеяли скорее всего по привычке. Тканей сюда нанесли — долго не износить. И много всего другого понатыкано под крышей и лежит под навесом возле ручья: Сняв шляпу, он помолился в сторону двух крестов.

Разглядел я как следует крышу хибарки. Она не была набросана в беспорядке, как показалось вначале. Лиственничные плахи имели вид желобов и уложены были, как черепица на европейских домах… Ночи в здешних горах холодные. Палатки у нас не. Ее описанием и надо закончить впечатления первого дня. Согнувшись под косяком двери, мы попали почти в полную темноту. Вечерний свет синел лишь в оконце величиной в две ладони. Когда Агафья зажгла и укрепила в светце, стоявшем посредине жилья, лучину, можно было кое как разглядеть внутренность хижины.

Стены и при лучине были темны — многолетняя копоть света не отражала. Низкий потолок тоже был угольно темным. Горизонтально под потолком висели шесты для сушки одежды.

Вровень с ними вдоль стен тянулись полки, уставленные берестяной посудой с сушеной картошкой и кедровыми орехами. Внизу вдоль стен тянулись широкие лавки. На них, как можно было понять по каким то лохмотьям, спали и можно было теперь сидеть. Слева от входа главное место было занято печью из дикого камня. Труба от печи, тоже из каменных плиток, облицованных глиной и стянутых берестой, выходила не через крышу, а сбоку стены.

Печь была небольшой, но это была русская печь с двухступенчатым верхом. На нижней ступени, на постели из сухой болотной травы спал и сидел глава дома. Выше опять громоздились большие и малые берестяные короба. Справа от входа стояла на ножках еще одна печь — металлическая. Коленчатая труба от нее тоже уходила в сторону через стенку. Посредине жилища стоял маленький стол, сработанный топором. Это и все, что тут. Площадь конурки была примерно семь шагов на пять, и можно было только гадать, как ютились тут многие годы шестеро взрослых людей обоего пола.

Но часто разговор прерывался их порывами немедленно помолиться. Молитва кончалась неожиданно, как начиналась, и беседа снова текла от точки, где была прервана… В условный час старик и дочь сели за ужин.

Ели они картошку, макая ее в крупную соль. Зернышки соли с колен едоки бережно собирали и клали в солонку. Напиток, приготовленный на холодной воде, походил цветом на чай с молоком и был пожалуй что вкусен.

Изготовляла его Агафья у нас на глазах: Землистого цвета тряпица, через которую угощение цедилось, служила хозяйке одновременно для вытирания рук. После ужина как то сами собой возникли вопросы о бане. Бани у Лыковых не. Агафья поправила деда, сказав, что с сестрой они изредка мылись в долбленом корыте, когда летом можно было согревать воду.

Одежду они тоже изредка мыли в такой же воде, добавляя в нее золы. Пола в хижине ни метла, ни веник, по всему судя, никогда не касались. Пол под ногами пружинил. На этом мягком полу, не раздеваясь, мы улеглись, положив под голову рюкзаки. Ерофей, растянувшись во весь богатырский свой рост на лавке, сравнительно скоро возвестил храпом, что спит.

Карп Осипович, не расставаясь с валенками, улегся, слегка разбив руками травяную перину, на печке. Агафья загасила лучину и свернулась, не раздеваясь, между столом и печкой. Вопреки ожиданию по босым ногам нашим никто не бегал и не пытался напиться крови. Удаляясь сюда от людей, Лыковы ухитрились, наверное, улизнуть незаметно от вечных спутников человека, для которых отсутствие бани, мыла и теплой воды было бы благоденствием.

А может, сыграла роль конопля. У нас в деревне, я помню, коноплю применяли против блох и клопов… Уже начало бледно светиться окошко июльским утренним светом, а я все не спал. Кроме людей, в жилье обретались две кошки с семью котятами, для которых ночь — лучшее время для совершения прогулок по всем закоулкам. Букет запахов и спертость воздуха были так высоки, что, казалось, сверкни случайно тут искра, и все взорвется, разлетятся в стороны бревна и береста.

Я не выдержал, выполз из хижины подышать. Над тайгой стояла большая луна. И тишина была абсолютной. Прислонившись щекою к холодной поленнице, я думал: Да, все было явью.

Помочиться вышел Карп Осипович. И мы постояли с ним четверть часа за разговором на тему о космических путешествиях. Старик сказал, что много раз уже слышал об этом, но он не верит. Месяц — светило божественное. Кто же, кроме богов и ангелов, может туда долететь? Да и как можно ходить и ездить вниз головой? Глотнув немного воздуха, я уснул часа на два. И явственно помню тяжелый путаный сон. В хижине Лыковых стоит огромный цветной телевизор. И на экране его Сергей Бондарчук в образе Пьера Безухова ведет дискуссию с Карпом Осиповичем насчет возможности посещения человеком Луны… Проснулся я от непривычного звука.

За дверью Ерофей и старик точили на камне топор. Еще с вечера мы обещали Лыковым помочь в делах с избенкой, сооружение которой они начали, когда их было еще пятеро. Карп Осипович, как деловитый прораб, сновал туда и. После обеда работу прервал неожиданный дождь, и мы укрылись в старой избушке. Агафья при этом сиянии не преминула показать свое уменье читать. Показала Агафья нам и иконы. Но многолетняя копоть на них была так густа, что решительно ничего не было видно — черные доски.

Говорили в тот вечер о боге, о вере, о том, почему и как Лыковы тут оказались. В начале беседы Карп Осипович учинил своему московскому собеседнику ненавязчивый осторожный экзамен. Что мне известно о сотворении мира? Что я ведаю о всемирном потопе?

Спокойная академичность в беседе окончилась сразу, как только она коснулась событий реальных. Он говорил о них так, как будто не триста лет прошло с тех пор, когда жили и правили эти люди, а всего лишь, ну, лет с полсотни. Но это не единственный яркий персонаж раскола. Многолика и очень пестра была сцена у этой великой драмы. Самых строптивых раскольников власти гноили в глубоких ямах, вырывали им языки, сжигали в срубах. Граница раскола прохладной тенью пролегла даже в царской семье.

Жена царя Мария Ильинична, а потом и сестра Ирина Михайловна не единожды хлопотали за опальных вождей раскола. Из за чего же страсти? Внешне как будто по пустякам. Укрепляя православную веру и государство, царь Алексей Михайлович и патриарх Никон обдумали и провели реформу церкви г. Переведенные с греческого еще во времена крещения языческой Руси киевским князем Владимиром г. Переводчик изначально дал маху, писец схалтурил, чужое слово истолковали неверно — за шесть с половиной веков накопилось всяких неточностей, несообразностей.

Решено было обратиться к первоисточникам и все исправить. К несообразностям то привыкли. Исправления резали ухо и, казалось, подрывали самое веру. Возникла серьезная оппозиция исправлениям. И во всех слоях верующих — от церковных иерархов, бояр и князей до попов, стрельцов, крестьян и юродивых. Особый протест вызвали смешные с нашей нынешней точки зрения расхождения. Никон по новым книгам утверждал, что крестные ходы у церкви надо вести против солнца, а не по солнцу; слово аллилуйя следует петь не два, а три раза; поклоны класть не земные, а поясные; креститься не двумя, а тремя перстами, как крестятся греки.

Как видим, не о вере шел спор, а лишь об обрядах богослужения, отдельных и в общем то мелких деталях обряда. Но фанатизм религиозный, приверженность догматам границ не имеют — заволновалась вся Русь.

Было ли что еще, усугублявшее фанатизм оппозиции? Боярско феодальная Русь в это же время страшилась из Европы идущих новин, которым царь Алексей, видевший, как Русь путается ногами в длиннополом кафтане, особых преград не ставил. В реформе они почувствовали твердую руку царя, хотевшего сделать церковь послушной слугой его воли. И смута под названием раскол началась.

Русь не была первой в религиозных распрях. Вспомним европейские религиозные войны, вспомним ставшую символом фанатизма и нетерпимости Варфоломеевскую ночь в Париже ночь на 24 августа года, когда католики перебили три тысячи гугенотов. Во всех случаях так же, как это было и в русском расколе, религия тесно сплеталась с противоречиями социальными, национальными, иерархическими. Но знамена были религиозные. С именем бога людиубивали друг друга. И у всех этих распрей, вовлекавших в свою орбиту массы людей, были свои вожди.

В русском расколе особо возвышаются две фигуры. По одну сторону — патриарх Никон, по другую — протопоп Аввакум. Любопытно, что оба они простолюдины. Никон — сын мужика. Аввакум — сын простого попа. И оба поразительное совпадение! И по какому высокому счету! И Никон и Аввакум были людьми редко талантливыми. Царь Алексей Михайлович, смолоду искавший опору в талантах, заметил обоих и приблизил к. Никона сделал — страшно подумать о высоте!

Но воздержимся от соблазна подробнее говорить об интереснейших людях — Аввакуме и Никоне, это задержало бы нас на пути к Абакану. Вернемся лишь на минуту к боярыне, едущей на санях по Москве. Карп Осипович не знает, кто такая была боярыня Морозова. Подруга первой жены царя Алексея Михайловича, молодая вдова Феодосья Прокофьевна Морозова, была человеком очень богатым восемь тысяч душ крепостных, горы добра, золоченая карета, лошади, слуги.

клобук совета теней со знаком духа

Дом ее был московским центром раскола. Долго это терпевший царь сказал наконец: На картине мы видим Феодосью Прокофьевну в момент, когда в крестьянских санях везут ее по Москве в ссылку. Облик всего раскола мы видим на замечательном полотне. Похихикивающие попы, озабоченные лица простых и знатных людей, явно сочувствующих мученице, суровые лица ревнителей старины, юродивый. Вы почувствовали уже, как далеко во времени она начиналась.

И нам исток этот, хотя бы бегло, следует проследить до конца. Раскол не был преодолен и после смерти царя Алексея год. Наоборот, уход Никона, моровые болезни, косившие в те годы народ многими сотнями тысяч, и неожиданная смерть самого царя лишь убедили раскольников: Царю и церкви пришлось принимать строгие меры. Но они лишь усугубили положение. Темная масса людей заговорила о конце света. Люди умирали десятками от голодовок, запираясь в домах и скитах.

Горели семьями и деревнями. Воцарение Петра, с его особо крутыми нововведениями, староверами было принято как давно уже предсказанный приход антихриста. Петр учредил специальную Раскольничью контору для розыска укрывавшихся от оплаты. Но велика земля русская! Много нашлось в ней укромных углов, куда ни царский глаз, ни рука царя не могли дотянуться. Но жизнь настигала, теснила, расслаивала религиозных, бытовых, а отчасти и социальных протестантов.

В самом начале образовались две ветви раскола: В прошлом веке старообрядцы оказались в поле зрения литераторов, историков, бытописателей. Интерес этот очень понятен. В доме, где многие поколения делают всякие перестройки и обновления: Быт, одежда, еда, привычки, язык, иконы, обряды, старинные рукописные книги, предания старины — все сохранилось прекрасно в этом живом музее минувшего.

Того более, многие толки в старообрядстве были противниками крепостного режима и самой царской власти. Эта сторона дела побудила изгнанника Герцена прощупать возможность союза со староверами. Но скоро он убедился: С одной стороны, в общинах старообрядства вырос вполне согласный с царизмом класс на пороге революции его представляли миллионеры Гучковы, Морозовы, Рябушинские — выходцы из крестьянс другой — во многих толках царили косная темнота, изуверство и мракобесие, противные естеству человеческой жизни.

Старообрядцы этого толка отвергали не только петровские брадобритие, табак и вино. Надо бегати и таиться! Судьба сводила вместе и тех и.

И нам теперь ясен исторический в триста лет путь к лесной избушке над Абаканом. Мать и отец Карпа Лыкова пришли с тюменской земли и тут в глуши поселились. До 20 х годов в ста пятидесяти километрах от Абазы жила небольшая староверческая община.

Люди имели тут огороды, скотину, кое что сеяли, ловили рыбу и били зверя. Назывался этот малодоступный в тайге жилой очажок Лыковская заимка. Тут и родился Карп Осипович. Проплывая по Абакану, мы видели пустошь, поросшую иван чаем, бурьяном и крапивой. Семь или восемь семей подались глубже по Абакану в горы, еще на полтораста верст дальше от Абазы, и стали жить на Каире — небольшом притоке реки Абакан.

Подсекли лес, построили хижины, завели огороды и стали жить. Драматические события 30 х годов, ломавшие судьбы людей на всем громадном пространстве страны, докатились, конечно, и в потайные места. Карп Осипович говорил о тех годах глухо, невнятно, с опаской.

Остаток ее расплылся стеариновой лужицей, и от этого пламя то вдруг вырастало, то часто часто начинало мигать — Агафья то и дело поправляла фитилек щепкой.

Карп Осипович сидел на лежанке, обхватив колени узловатыми пальцами. Мои книжные словеса о расколе он слушал внимательно, с нескрываемым любопытством: Дверь в хижине, чтобы можно было хоть как то дышать и чтобы кошки ночью могли сходить на охоту, оставили чуть приоткрытой. В щелку опять было видно спелую, желтого цвета луну. Ерофей стал объяснять, что это.

Разговор о религии закончился географией — экскурсом в Среднюю Азию. По просьбе Агафьи я нарисовал на листке дыню, верблюда, человека в халате и тюбетейке. Прежде чем лечь калачиком рядом с котятами, пищавшими в темноте, она горячо и долго молилась. Огород и тайга В Москву от Лыковых я привез кусок хлеба. Показывая друзьям — что это такое?

Да, это лыковский хлеб. Пекут они его из сушеной, толченкой в ступе картошки с добавлением двух трех горстей ржи, измельченной пестом, и пригоршни толченых семян конопли.

Эта смесь, замешенная на воде, без дрожжей и какой либо закваски, выпекается на сковородке и представляет собою толстый черного цвета блин.

Кормильцем семьи все годы был огород — пологий участок горы, раскорчеванный в тайге. Для страховки от превратностей горного лета раскорчеван был также участок ниже под гору и еще у самой реки: Вызревали на огороде картошка, лук, репа, горох, конопля, рожь.

Семена, как драгоценность, наравне с железом и богослужебными книгами, сорок шесть лет назад были принесены из поглощенного теперь тайгой поселения.

клобук совета теней со знаком духа

И ни разу никакая культура осечки за эти полвека не сделала — не выродилась, давала еду и семенной материал, берегли который, надо ли объяснять, пуще. И у Лыковых тоже основой питания была картошка. Она хорошо тут родилась. Хранили ее в погребе, обложенном бревнами и берестой. Июньские снегопады в горах могли сильно и даже катастрофически сказаться на огороде.

Однако два года даже в хорошем погребе картошка не сохранялась. Приспособились делать запас из сушеной. Ее резали на пластинки и сушили в жаркие дни на больших листах бересты или прямо на плахах крыши. Досушивали, если надо было, еще у огня и на печке. Берестяными коробами с сушеной картошкой и теперь заставлено было все свободное пространство хижины.

Короба с картошкой помещали также в лабазы — в срубы на высоких столбах. Все, разумеется, тщательно укрывалось и пеленалось в берестяные лоскуты. Картошку все годы Лыковы ели обязательно с кожурой, объясняя это экономией пищи. Но кажется мне, каким то чутьем они угадали: Репа, горох и рожь служили подспорьем в еде, но основой питания не. Зерна собиралось так мало, что о хлебе как таковом младшие Лыковы не имели и представления. Росла когда то в огороде морковка, но от мышиной напасти были однажды утрачены семена.

И люди лишились, как видно, очень необходимого в пище продукта. Болезненно бледный цвет кожи у Лыковых, возможно, следует объяснить не столько сидением в темноте, сколько нехваткою в пище вещества под названием каротинкоторого много в моркови, апельсинах, томатах… В этом году геологи снабдили Лыковых семенами моркови, и Агафья принесла к костру нам как лакомство по два еще бледно оранжевых корешка, с улыбкой сказала: Без ее даров вряд ли долгая жизнь человека в глухой изоляции была бы возможной.

В апреле тайга уже угощала березовым соком. Его собирали в берестяные туеса. И, будь в достатке посуды, Лыковы, наверное, догадались бы сок выпаривать, добиваясь концентрации сладости. Но берестяной туес на огонь не поставишь. Ставили туеса в естественный холодильник — в ручей, где сок долгое время не портился. Вслед за березовым соком шли собирать дикий лук и крапиву. Ну а летом тайга — это уже грибы их ели печеными и варенымималина, черника, брусника, смородина.

Но летом надлежало и о зиме помнить. Зима — длинна и сурова. Запаслив, как бурундук, должен быть житель тайги. И опять шли в ход берестяные туеса. Грибы и чернику сушили, бруснику заливали в берестяной посуде водой. Но обязательно надо было лезть и на дерево — отрясать шишки. Все Лыковы — молодые, старые, мужчины и женщины — привыкли легко забираться на кедры. Шишки ссыпали в долбленые кадки, шелушили их позже на деревянных терках. Чистым, отборным, в берестяной посуде хранили его в избе и в лабазах, оберегая от сырости, от медведей и грызунов.

Клобук Совета Теней

В наши дни химики медики, разложив содержимое плода кедровой сосны, нашли в нем множество компонентов — от жиров и белков до каких то не поддающихся удержанию в памяти мелких, исключительной пользы веществ. На московском базаре этой веской я видел среди сидельцев южан с гранатами и урюком ухватистого сибиряка с баулом кедровых шишек. Чтобы не было лишних вопросов, на шишке спичкой был приколот кусочек картона с содержательной информацией: Лыковы денег не знают, но ценность всего, что содержит орех кедровой сосны, ведома им на практике.

И во все урожайные годы они запасали орехов столько, сколько могли запасти. Животную пищу малой толикой поставляла тоже тайга. Скота и каких либо домашних животных тут не. Не успел я выяснить: Многие годы не раздавалось у их избенки ни лая, ни петушиного крика, ни мычанья, ни блеянья, ни мяуканья. Соседом, врагом и другом была лишь дикая жизнь, небедная в этой тайге.

У дома постоянно вертелись небоязливые птицы — кедровки. В мох у ручья они имели привычку прятать орехи и потом их разыскивали, перепахивая у самых ног проходившего человека. Рябчики выводили потомство прямо за огородом. Два ворона, старожилы этой горы, имели вниз по ручью гнездо, возможно, более давнее, чем избенка.

По их тревожному крику Лыковы знали о подходе ненастья, а по полету кругами — что в ловчую яму кто то попался. Изредка появлялась зимою тут рысь.

Однажды, любопытства, наверное, ради, поскребла даже дверь у избушки и скрылась так же неторопливо, как появилась. Собольки оставляли следы на снегу. Волки тоже изредка появлялись, привлеченные запахом дыма и любопытством. Я не понял сначала, о ком она говорила, но Агафья выразительно покачала рукой — трясогузки!

Большие птичьи дороги над этим таежным местом не пролегают. Лишь однажды в осеннем тумане Лыковых всполошил криком занесенный, как видно, ветрами одинокий журавль. Позже Дмитрий нашел у воды лапы и крылья погибшей и кем то съеденной птицы. Таежное одиночество Лыковых кряду несколько лет с ними делил медведь. Зверь был некрупным и ненахальным. Он появлялся лишь изредка — топтался, нюхал воздух возле лабаза и уходил. Этот союз с медведем был неожиданно прерван появлением более крупного зверя.